Больница Химки ленинский проспект 14

Каково это — оказаться в гинекологическом отделении в Химках

Когда моя мама была беременна мной, она лежала в больнице до конца 17-й недели. Она не могла даже вставать. А моя бабушка по маминой линии от страшного обезвоживания организма потеряла одного ребенка. Но в то время медицина была на другом уровне, да и жила она в деревне. Меня убедили, что мой токсикоз для ребенка не опасен, если вовремя принять меры, назначили капельницы, уколы, свечи. И попросили через не хочу хоть что-нибудь есть. Из смотровой я вышла, успокоившись, и отправилась в палату ждать капельницу.

На следующий день одна из соседок выписалась, а другая, как и обещала, написала отказ от лечения. Вечером поступила молодая девушка — бледная, подавленная. Она не расставалась с телефоном, постоянно всхлипывала. У нее на пятый месяц замерла беременность. Ей прописали стимуляцию, чтобы активировать родовую деятельность. Через пару дней у нее начались настоящие схватки. С 4 утра она начала легко постанывать, но постепенно стоны сменялись страшными криками:

«Я рожаю мертвого ребенка! Я знаю, что он мертвый! Почему нельзя что-то сделать, сделайте что-нибудь!»

Эти крики в течение пяти часов слышало все отделение, потом ее увезли в родовое. В то утро все беременные были напуганы и шарахались друг от друга. Я тоже держалась за еще несуществующий животик и уговаривала свою малютку продолжать расти и развиваться. Моей новой соседкой стала пожилая тучная женщина с кровотечением. Женщина ждала операцию. Однажды к тучной женщине подошел кто-то из медперсонала:

— У вас давление повышено, 160/120. Мы не можем делать операцию. Случись с вами чего — и что мы должны будем делать?
— Так у меня оно с молодости такое. И чувствую я себя с ним нормально.
— Мы не можем начать вас оперировать с таким давлением. Так что снижайте.
— А чем я его снижать должна? Давайте мне какие-то препараты. Где я их возьму?

Женщина не знала, что делать. Она истекала кровью, звонила кому-то, рассказывала. Но через пару часов пришел наш лечащий врач и сказал, что операция все-таки состоится.

Тем временем от запахов в палате мой токсикоз усилился. Меня рвало уже каждые полчаса и не только днем, но и ночью. Еда не усваивалась вообще, меня пичкали капельницами. Я была настолько слаба, что в моей голове совершенно не было никаких мыслей. Я всегда считала себя сильной и выносливой и никогда бы не поверила, что меня может сломить какой-то токсикоз. Казалось, я вообще не могу думать, не испытываю никаких чувств, кроме ненависти к внешнему миру, и начинаю деградировать. Выводили из себя различные советы, например, «положи под язык имбирь или лимон — перестанет тошнить» или «ешь мало, но часто, тогда еда будет усваиваться». Мне слабо помогали в тот период даже противорвотные уколы. О каком лимоне под языком могла идти речь? Собравшись с силами, я поднимала себя с кровати. Чтобы не было гипоксии плода, нужно было больше двигаться, делать зарядку. Я слонялась по коридору, держась за стенки, чтобы не упасть, знакомилась с обитателями этажа.

По этажу быстро разлетались истории от пациенток, переживших аборты/выкидыши/замершие беременности. От страшных мыслей после этих историй не спалось ночами. В конце концов ко мне подселили какую-то даму, которая читала брошюры «Как навести порчу», «Способы сглазить человека». Я на всякий случай с ней не разговаривала.

В палатах было невыносимо душно. У нас всегда было открыто окно (спасибо соседям за солидарность).

Под гинекологическое отделение отведен целый этаж. Оно рассчитано на 60 человек. В отделении есть комната гигиены. По плану в ней три душа и одно биде. Биде засорено. Воспользоваться им, конечно, можно, но очень быстро, пока вода не переполнила емкость. Из трех душей работало полтора.

Кому-то приходило в голову покурить в душевой. «Всем же было сказано, что за курение в неположенном месте из больницы выгоняют! Вы не понимаете, что ли? Вонь стоит на все отделение! Все, душ закрыт и больше сегодня работать не будет!» — кричала медсестра.

На завтрак чаще всего давали кашу с ополосками молока. Реже привозили омлет. Беременным полагалось к завтраку масло. Раз в 4 дня давали по кусочку сыра. Чай был теплый, всегда сладкий. Дважды давали какао. На обед давали суп и второе. Суп я есть вообще не могла. Мне казалось, что морковь туда кладут нечищенную, а вермишель или крупу разваривают до состояния киселя. На второе обычно давали картофельное пюре с котлетой, от которой у меня моментально начиналась изжога.

Ни о каких овощах и фруктах, продуктах, богатых йодом, кальцием и другими витаминами, и речи быть не могло. Мне все это приносил муж: фрукты, детские фруктовые пюре, творог, минеральную воду. Я попала в стационар как раз в момент карантина из-за гриппа, так что любые встречи с внешними людьми были категорически запрещены. Мы с мужем виделись через окно, когда он приносил для меня передачи. Разговаривали только по телефону.

За две с половиной недели я потеряла 8 килограмм. Я поняла, что это отделение меня просто погубит. При этом анализы были в норме. Я стала просить меня выписать, и лечащий врач предложил мне альтернативный вариант — отпустить меня домой с открытым больничным листом.

Вещи были собраны в три счета, я дождалась выдачи больничного, попрощалась со знакомыми и покинула отделение, зная точно, что сюда я больше не вернусь, как бы плохо мне ни было.

Со временем мне стало гораздо легче. Первые шевеления я почувствовала в 17 недель и 2 дня. С того момента о тошноте и рвоте я забыла. Но меня по-прежнему укачивает в маршрутках и любом колесном транспорте, поэтому я пользуюсь электричкой и метро. Присматриваюсь к роддомам в Москве и Зеленограде. Химкинский явно обойду стороной.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *